28 Фев

ИСКАЖЕНИЯ ОБРАЗА БОЛГАР У «СТРАНСТВУЮЩЕГО КОСМОГРАФА-ПОРТРЕТИСТА» Г.Д. ГАЧЕВА




Номер части:
Оглавление
Содержание
Журнал
Выходные данные


Науки и перечень статей вошедших в журнал:

Занимаясь проблемами гор и горцев, я наткнулся на несколько ссылок на труд Г.Д. Гачева по Кавказу [1]. Чтение данного труда пробудило желание прояснить причины некоторых несуразиц, а то и надуманных черт характеров народов описываемых Гачевым. Я решил обратиться к изучению созданного им образа болгар и Болгарии, как страны – родины отца, которую автор должен был бы знать гораздо лучше Кавказа. Кроме того, Гачев одно время занимался изучением истории болгарской литературы периода Возрождения – это второй фактор в пользу казалось бы более глубокого знания автором рассматриваемого объекта и предмета исследования.

С этой целью я принялся за чтение его тома по Америке [2], где ученый «рикошетом» воспроизводит свое видение образов болгар и Болгарии [2, с. 507-524.], которые сразу замечу, разочаровали меня как человека изучающего историю этой страны более 35 лет, ездившего туда не менее 10 раз и, естественно, общавшегося с болгарами и наблюдавшего их в разных ситуациях, в том числе и вне пределов Болгарии. Перепроверяя некоторые свои возражения и нестыковки с теми или иными утверждениями Гачева, я невольно вступил с ним в полемику, что не совсем этично по отношению к усопшему. Но поскольку произведения его читаются и изучаются, считаю своим долгом обратить внимание на некоторые явные огрехи ученого.

Результаты моего расследования оказались неутешительными. Одна из причин этого заключается в том, что за редким исключением мы с Гачевым говорим на разных языках. К его космо-логостно-психейным витаниям я подхожу с позиций историка-реалиста (насколько это возможно), опирающегося на знание болгарской истории и конкретные артефакты, в свете которых отдельные оригинальные построения и тезисы рассматриваемого автора не выдерживают критики. Одна из причин этого кроется в избирательном выхватывании только тех фактов и явлений, которые вписываются в конструкции Гачева, остальное — не учитывается, замалчивается.

Если для большинства описываемых стран и народов Гачев, говоря его словами, выступал в роли «странствующего детектива», то для Болгарии, на наш взгляд, он должен был быть скорее «участковым инспектором», знающим местность, людей и детали [c. 5].

Дабы не быть голословным критиканом, обратимся к анализу нескольких сюжетов, посвященных Болгарии и болгарам.      В разделе «Космо-и-историо-софия Болгарии» Гачев пишет, что на Балканах в горах «гайдук и ветер свободы. В котловине же земля и труд, культура и «къща» (дом), семейство, быт». Автор почему-то «запамятовал», что у горцев те же самые приоритеты и обязанности(!), а не только ветер свободы. Далее Гачев пишет: «Там, на Балкана» — люди воздуха, и таковые и неслись в Россию: бессемейные, недомашние потянулись на север, ветер и снег, к свободе и культуре, прочь от любви — дома, семьи. «Хайдутин къща не реди, майка не храни» («Гайдук дома не строит, мать не кормит») [c. 507].

В данном случае следует подчеркнуть, во-первых — далеко не все были «бессемейными» и Россия привлекала многих болгар, прежде всего возможностью получения образования (это отмечает и сам автор) с целью дальнейшего служения на благо Болгарии, куда они и возвращались для строительства Нового Дома своей Родины. Так что сравнение с хайдуками не совсем уместно. Во-вторых — занимаясь Возрождением, автор должен был знать, что болгары переселялись целыми семьями, селами и кварталами, стремясь к лучшей жизни и надеясь сохранить свою жизнь вдали от Высокой Порты. В России они создавали новые поселения, в которых почти все были родственниками или односельчанами.

В представлении Гачева «призвание Болгарии … — сидеть на месте, «самозадоволяване» (самоудовлетворение). Болгария — это  приход, (как и дружины Аспаруха), а Русь-Россия — это вечный уходрасход: «от самой от себя у-бе-гу»…» [c. 507]. Россия не наша тема исследования, тогда как история Болгарии, в том числе и конца XIX — начала XXI вв. опровергает «сидячий» вариант её существования. Достаточно вспомнить средневековое величие Первого и Второго Болгарского царства, в XIX веке — идею Великой Болгарии и противоборство с Сербией… . На рубеже XX — XXI веков — настойчивое стремление, а затем и вхождение в Евросоюз, НАТО и т.д.

Народная мудрость гласит – под лежачий камень вода не течет. Коли это так, то автор сам себе противоречит, говоря, что в Болгарию «Избыточно натекло тюркского элемента: в быт, язык, нравы, в музыку, жест и танец (заметим, что Болгария не настолько герметична /если вообще есть такое государство/, чтобы «избыточно натёкшее» не затекло под основание и не проникло в отдельные поры тела. – С.М.). Слишком налита оказалась телесность и приземленность (не настолько сильная, чтобы говорить о якобы «сидячем» варианте. – С.М.). Греческий элемент помогал держать веру и самоотличаться от турок. (Поскольку речь идет о середине XIX в. автор забывает или не знает(?!), что именно в это самое время болгары активно боролись против засилья греческих фанариотов и за Болгарскую Экзархию. – С.М.). … как только Россия освободила Болгарию, та самосохранительно переориентировалась на Запад и германство; иначе бы залила Россия малую Болгарию своим равнинным добром: что хорошо ей — то горной Болгарии плохо…» [c. 507]. К слову, если принять во внимание кавказские, уральские и другие горы, значительно превышающие балканские, то Россия богата не только «равнинным добром».

Характеризуя образ Болгарии, Гачев обращается к истории Болгарского павильона на Всемирной выставке в Чикаго (1891 г.). Ученый отмечает, что «похваляться пред другими народами» Болгарии было нечем – это «не павильон, а лавочка («дюкянче»)», которую … найти трудно», а главным и чуть ли не единственным достоянием её является «ГЮЛ (выд. автором. – С.М.), розовое масло» [c. 521-523], не оценённое американцами. В довершении всего, когда болгары предъявляли паспорта американцам, «никто не мог понять их страну и национальность: переспросили: «Болгария — это Венгрия?»; а когда им показали на карте место возле Турции, успокоенно записали их «турками» [c. 521]. Что, впрочем, не удивительно, т.к. почти до конца XIX века даже в Европе не было четких представлений о границах Болгарии.

Болгары «хорошо ограждены от мира, Бытия, болгары кругом задруги, и потому даже один болгарин если путешествует, психически он все равно уютно себя чувствует окруженным родными и дружескими образами (или страждет от их отсутствия, как Найден Геров или Ботев на чужбине». У болгар «даже когда никого вокруг … нет, все равно … «не мога без хора» — «не могу без людей», как выразил это болгарский поэт Людмил Стоянов. … особо мило предстает болгарская всюду родственность и болтливость, и влезание каждого бесцеремонное в твои дела, расспросы и проч. …» [c. 509]. В Болгарии другой человек познается посредством серии вопросов: «откуда ты? чей? кто родня? что делаешь? (то есть через предпосылки тебя лично)» [c. 511]. На мой взгляд, постановка подобных вопросов вполне закономерна, а как еще можно познать другого человека? Если ограничиться только безучастным созерцанием со стороны, то истинный образ объекта наблюдения окажется весьма далек от реального. При таком стороннем подходе попытка создания образа индивида, а тем более всего этноса, изначально обречена на фантазирование.

Рисуя национальный образ, Гачев замечает: «И то еще в болгарстве, что к человечку тут — как к ребенку, как к чьему-то дитяти (даже когда он взросл и стар и хам …), относятся. А в ребенке все телесные отправления – милы (что естественно, то не безобразно. – С.М.). … Раблезианство — во болгарстве есть. Только ограничено физиологичностью внутренней, не простираясь на зону эротическую: тут — табу!» [c. 512]. Вызывает удивление, что Гачев, сам любивший крепкое словцо и Эрос (свидетельством тому его книги), не знает или открещивается от хорошо известного в Болгарии «блажного фольклора» (т.е. непристойного. – С.М.), содержащего анекдоты, сказки и песни определенной тематики и направленности.

Удивляет и следующий пассаж филолога «… родина для болгарина — в детском теле и его производных. … Вообще болгарская Психея симпатизирует маленькому: оно родно. Помню, как моя тетя Руска, приехав гостить в Россию, говорила: «У вас все БОЛШОЕ (выд. автором. – С.М.), а мы, Болгария, — маленькая» («мъничка» — так нежно-ласкательно и человечно, как к ребеночку, это слово произнесла, что ясно стало: с сим, с маленьким, в болгарине самоуподобление…) [c. 512]. Обоснование вывода не убеждает ибо, обратившись к русскому языку, обнаруживаешь столько уменьшительно-ласкательных слов и суффиксов, что вряд ли столько отыщется в болгарском языке.

Характеризуя четыре главных натурфилософских стихии Космоса Болгарии Гачев пишет, что он «сложен прежде всего из ЗЕМЛИ (выд. автором. – С.М.), что избыточна (даже в небо полезла горами и его застила, отняв пространство от стихии ВОЗ-ДУХА (выд. автором. – С.М.) и ее, соответственно, умалив в значении и вескости). Затем ОГОНЬ (выд. автором. – С.М.) там почтенен — но не в той своей ипостаси, как он на Руси: СВЕТ (выд. автором. – С.М.), но как ЖАР (выд. автором. – С.М.). И человечек = пламешек: Огнянов — символическое тут именование. А вот стихия ВОДЫ (выд. автором. – С.М.) здесь в миниатюре родничка, «чешмы», колодца, при малых и пересыхающих реках. Хотя по краям Болгарии водные махины Черного моря и Дуная, но они именно по обочине, за скобкою болгарского Космоса, не входят в его состав как нечто фундаментально значимое. Болгары на побережье строят дома спиною к морю, а песня Вазова «Тих-бял Дунав се вълнува» его вводит как нечто именно запредельное, «заморское» [c. 513]. Невольно напрашивается вопрос: если Дунай «за скобками» тогда отчего он один из самых популярных в фольклоре, в котором и Черное море не забыто? Не опровергает ли это тезис о «сидячей» модели Болгарии, население которой как оказывается не прочь расширить свои пределы?! И второе – сооружая дома «спиной к морю» (т.е. глухая стена без окон) прибрежные болгары не отгораживались от мира, а исходили из элементарных соображений удобства и жизнедеятельности (сохранение тепла и уюта) – защита своих жилищ от морских штормовых ветров особенно суровых поздней осенью и в зимний период времени.

Гачев сообщает, что непринужденные манеры американских женщин «шокируют евразийскую и особенно болгарскую (на этот счет еще полугаремно-турецкую) эстетику и этику» [c. 519]. Думается, в данном случае автор в очередной раз увлекся ради «красного словца…», иначе следует признать, что чуть ли не все болгарки прошли через османские гаремы и теперь уже в XX веке «полугаремность» в них чуть ли не на генетическом уровне. Скорее следует говорить о традиционном народном этикете и сохранившемся влиянии болгарского средневековья – средство сохранения болгарской идентичности в условиях османского владычества, к которому добавилось влияние пяти векового наследия исламско-османских норм поведения, а также влияние православной церкви.

Выясняя чем отличается «болгарская модель от греческой, эллинской», Гачев предлагает следующую схему: «Для обоих миров — ТЕЛО ЧЕЛОВЕКА (выд. автором. – С.М.) — всепринцип. Но для Эллады тело — на взгляд, на вид-идею; форма и образ внешние: пропорции, эстетика на ощупь, осязание скульптуры и проч. — подход извне тела. А вот во болгарстве ТЕЛО ИЗНУТРИ, ТЕЛО-УТРОБА, ЖИВОТ = ЖИЗНЬ (выд. автором. – С.М.), из самочувствия внутренних органов критерий бытия берется (а жители Эллады вообще-то ели что-нибудь, как поддерживали жизненные силы? – С.М.). Потому и телом может быть неказист человечек на вид и форму — от этого ни он, ни родные не страдают. А вот чтоб внутри все в порядке и уютно, и вкусно, и сладко… «Лаф» — персидско-турецкое слово во болгарстве, означает «разговор», «беседу», «молву», «слух», «сказку» — и есть одна из сластей-радостей жизни: собраться на «лаф-моабет» (застолье. – С.М.) — и проговорить, потрепаться, обсудить, что попадется, — и так провести время, кейфуя в беседе дружеской, застольной» [c. 516-517].

В продолжение этой темы и для характеристики болгар интересен и сюжет об отсутствии сидений, например, в пивных – это «ужас для болгарина, для которого первое слово  «Сядай, бе!» и кто так об уюте задницы хлопочет». По этому поводу Гачев «как-то сострил, попав на конгресс по болгарскому дизайну: что это конгресс по болгарскому «гызайну» (от слова «гъз» — зад), ибо более всего там сидели за кофе и вершили «лаф-моабет» — и все интерьеры соответственно разрабатывали для радости посидения…» [c. 521]. Если принять, что умение создать атмосферу удовольствия в корчме от хорошего застолья в прекрасных интерьерах принадлежит исключительно болгарам, тогда следует признать и первенство болгар в ресторанном маркетинге, менеджменте и т.д. Турки (и не только они) вряд ли согласятся с такой постановкой вопроса – это во-первых. Во-вторых – не следует забывать, что для «лаф-моабета» болгары (за исключением немногочисленной элиты) могли собираться преимущественно зимой, когда земледелие отдыхало от себя и от людей, а те от него. Вот тогда-то болгары и могли кейфовать целую ночь.

Ученый считает, что для болгар и Болгарии естественны «кривые, — гонийные линии жизни и природы. А именно они — значащи в Болгарии: шары, круги, дуги, неправильности всякого рода. Города и села именуются: «Котел», «Широкая лука», свиться в округлость тела, живота, запахнуться в непрозрачность, невидаль и таинство склонен болгарин, а не распахнуться и разложиться-расправиться на ровной плоскости ясности». И чем перекрученнее — тем домашнее. И в поселениях — «махалла», гроздь домов и дворов, Бог (выд. Г.Г.) весть как расположенных, — вот это тут живо и натурально и сердечно!..» [c. 519]. В данном случае следует отметить два момента. Первое — соглашаясь с Гачевым в том, что определенная замкнутость болгарам возможно действительно присуща (в XIX веке это отмечали практически все российские собиратели фольклора), считаем нужным заметить что подобная скрытность при общении с чужими людьми, а тем более с иностранцами вполне естественна и закономерна для всех других народов. Поэтому вряд ли стоило выделять эту черту характера как присущую исключительно болгарам. Второе — вызывает возражение и тезис автора относительно скрученности («свиться») и нежелания (выд. мною. – С.М.) «распахнуться на плоскости», что вряд ли отвечает реальному положению вещей. Именно природный ландшафт в первую очередь диктовал условия застройки местности, например, В.Тырново на склонах горы или Пловдив – на семи холмах, а «запахнутость» домостроений проистекала из традиций архитектуры, считающейся с нормами природы и из соображений обеспечения большей (или хоть какой-то) безопасности в условиях османского произвола. Читая произвольные построения Гачева, вспоминаются слова У. Черчилля, который сказал примерно следующее – сначала мы строим, а потом уже в зависимости от ситуации объясняем, почему построили именно так, а не иначе. Считаем, что болгары строили рационально — так как им было нужно и удобно, а Гачев в очередной раз изложил нам свою версию, вписывающуюся в его (именно его) образ, а не в реальный образ болгар и Болгарии.

Приведенных примеров, думается, достаточно, чтобы понять несовершенство предлагаемых нам по признанию самого И.Д. Гачева «субъективных образов» [c. 486]. Сознавая это, ученый просит не осуждать его: «Воля у меня — совершенно добрая: понять каждый народ и его образ мира как равноценность и незаменимость и описать так, чтобы каждый возлюбил в другом — его непохожесть … Народы — как инструменты в симфоническом оркестре человечества: скрипка, фагот, арфа, труба — все разные, и все — музыка» [c. 13].

Список литературы

  1. Гачев Г.Д. Национальные образы мира. Кавказ. Интеллектуальные путешествия из России в Грузию, Азербайджан и Армению. М.: Издательский сервис, 2002. 411[1] c.
  2. Гачев Г.Д. Национальные образы мира. Америка в сравнении с Россией и Славянством. М: Раритет, 1997. 680 с.
    ИСКАЖЕНИЯ ОБРАЗА БОЛГАР У «СТРАНСТВУЮЩЕГО КОСМОГРАФА-ПОРТРЕТИСТА» Г.Д. ГАЧЕВА
    Written by: Муртузалиев Сергей Ибрагимович
    Published by: БАСАРАНОВИЧ ЕКАТЕРИНА
    Date Published: 05/06/2017
    Edition: ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ УЧЕНЫХ_ 28.02.2015_02(11)
    Available in: Ebook