28 Апр

ТЕНДЕНЦИЯ ОТРАЖЕНИЯ НАРОДНОЙ ДЕМОНОЛОГИИ В РУССКОЙ ПРОЗЕ 1820-1830-Х ГГ. И ТВОРЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ П.МЕРИМЕ.




Номер части:
Оглавление
Содержание
Журнал
Выходные данные


Науки и перечень статей вошедших в журнал:

С конца XVIII — начала XIX в. на почве развивающегося романтического движения в литературе России и Европы получил распространение интерес к миру народной фантастики, мистики, к народной демонологии, нашедшей отражение в поверьях, преданиях и леген­дах. Этот интерес нашел отражение в целом ряде произведений П. Мериме, и в первую очередь, в «Гузле». «В верованиях о темной и нечистой силе заключались не только предрассудки и суеверия народа, но и в специфической форме про­являлось его художественное мышление» [1,с.124].

Опыт использования народной фантастики в литературном творчестве рубежа XVIII — XIX веков в Европе и России был связан прежде всего с жанром баллады, в котором особенно отчетливо выступала гене­тическая зависимость литературы от национальных истоков. Ро­мантические баллады Шиллера и Гете, Бернса и Скотта, Жуковского и Катенина, Пушкина и Мериме явились образцами удачного использования различных жанровых форм  фольклора, непосредственно связанных или соприкасаю­щихся со сферой фантастического (или «чудесного», по терминоло­гии того времени).

Для понимания общих принципов использова­ния народной фантастики в художественном творчестве, характер­ных  для  эпохи  первой  четверти  XIX  в.,    показательна баллада Жуковского «Светлана». Она строится на широкой фольк­лорной основе; здесь и обрядовая поэзия, и народные поверья, и предания о злых мертвецах. Однако эта пронизанность баллады фольклором не позволяет свести ее содержание к какому-то одному, вполне определенному народному источнику; она несколько затем­няет, маскирует, хотя и не отменяет сюжетной зависимости бал­лады Жуковского от «Леноры» Бюргера. По справедливому замечанию Р.В. Иезуитовой, «такой подход к фольк­лору диктовался общей эстетической установкой литературы преддекабристских лет — ее ориентацией на «дух» народной поэзии, восприятием не тех или иных конкретных фольклорных произве­дений, а концентрированным воссозданием национального коло­рита» [1, с.125].

Принципиально иной путь выбрал Пушкин в балладе «Жених» (1825), где поэт идет не по линии насыщения своего произведения фольклорными элементами, а дает в нем вы­держанную в духе народной сказки литературную обработку вполне конкретного варианта сказки о девице и разбойниках. Жанр «простонародной» баллады открывал новые плодотворные пути европейской и рус­ской поэзии  1820-30-х годов.

Интересна с этой точки зрения баллада Д. В. Веневитинова «Домовой» (1826). Хотя в ней еще ощущаются интонации гетевского «Лесного царя» (в переводе Жуковского), в целом она, несомненно, выдержана в духе простонародных повествований о разной «нечисти». Симптоматично, что лесного царя немецких легенд сменяет здесь русский домовой. Интерес к этому персонажу народ­ной демонологии в литературе конца 20-х — начала 30-х годов был необычайно   велик.   Из  народного  поверья   о  домовом   и  конюхе выросла   баллада   Пушкина   «Всем   красны   боярские   конюшни» (1828).

 Народно-фантастические поверья о леших, ведьмах, русалках и водяных становятся источником для создания особой разновид­ности балладного жанра — «простонародной баллады», к которой тяготеют произведения А. Дельвига, А. Подолинского, Л. Якубо­вича, А. Муравьева, в Польше – А. Мицкевича и др. Сравнение баллады Катенина «Леший» (1817) с «Лешим» Якубовича (1832) позволяет проследить изме­нения самих принципов отношения к фантастике. Сюжет баллады Катенина основан на художественном вымысле: из фольклора за­имствуются образ лешего и элементы стилистики. В основе «Ле­шего» Якубовича лежит народное предание о русалках, обработка которого дается не столько в фольклорно-поэтическом, сколько в «простонародно-бытовом» плане.

В балладном жанре получила отражение одна из характерных особенностей народного быта  —  обряды, праздничные обычаи, верования и приметы. В 20-30-е годы интерес к этой сфере фольклора получает и теорети­ческое выражение. В этом отношении заслуживает внимания дея­тельность Н. Маркевича, известного впоследствии этнографа, зна­тока народной украинской музыки, поэзии, обычаев и обрядов. Н. Маркевич выступил с циклом произведений балладного и пе­сенного жанра под общим заглавием «Украинские мелодии». В обширном «Предисло­вии» к книге автор излагал мотивы, побудившие его к созданию этой книги, связанной с украинским фольклором и вместе с тем опирающейся на вполне определенную традицию европейской и русской поэзии. Далее следует очерк природы, нравов, обычаев и верований Украины, построенный на широком использовании личных впечатлений и этнографических наблюдений автора, а также «малороссийских песен», собранных Максимовичем. По замыслу автора, этот выполненный в поэти­ческой, приподнятой манере очерк обрядов и обычаев «малорос­сиян» должен служить введением в книгу баллад, обрисовывать ту атмосферу, в которой рождается та или иная песня или возни­кает народное поверье.

Таким образом, как отмечает Р. Иезуитова, перед нами факт теорети­чески осознанного стремления к созданию баллады на фольклор­ной основе, преследующий в первую очередь цели популяризации народной поэзии и обычаев.

Это общая и продуктивная тенденция своего времени, особенно отчетливо проявившаяся в многосторонней фольклористической деятельности Проспера Мериме. В собственном  творчестве он стремится быть предельно точным, отказывается от субъективных интерпретаций, старается бережно сохранить фоль­клорный источник, прямо указывая в примечаниях, которыми со­провождается каждый текст, какое именно поверье или какая народная песня положены в его основу. Эти примечания со­держат богатый в этнографическом отношении материал; они ин­тересны подробными экскурсами в историю разных стран от Корсики до Литвы, пересказом народных исторических преданий и сюжетов.

У Проспера Мериме фольклоризм никогда не выступает в своей простейшей форме — копирования или простого пересказа народного поверья или предания, простого насыщения произведения этнографическими сведениями. «Гузла» же является не имитацией и не стилизацией, а скорее научной реконструкцией фольклорного текста.

Разные по функции и форме произведения Мериме отразили важную стадию в общем процессе взаимодействия фольклора и литературы 1825-1830-е гг. Формы интерпретации фольклора, характерные для Мериме, не так широко используются  во всей массовой литературе этих лет. Произведения П.Мериме —  явления более сложного  жанрово-эстетического свойства, примеры органического осво­ения фольклорного материала.

Народно-фантастические  предания   и   поверья  становятся   той  почвой, на которой в конце 20-х-30-х годов идет развитие связанных с фольклором  про­заических жанров и в русской литературе. Так, созданная в преддверии появления  «Вечеров на хуторе близ Диканьки»   Гоголя   (и   в частности, повести  «Май­ская ночь, или Утопленница»), «Русалка» О.Сомова, как и дру­гие    его    фантастические    повести,    основанные    на    украинском («Купалов   вечер»,   «Киевские   ведьмы»,   «Гайдамак»)   и   русском фольклоре («Кикимора», «Оборотень» и др.), представляет значи­тельный художественный и историко-литературный интерес.  Бли­зость О.Сомова к Гоголю в целом ряде сюжетов и тем «фантасти­ческой повести» (например, «Киевская ведьма» и «Ночь перед Рождеством»)  безусловно шла от общего источника — украинских поверий,   песен   и   сказок.

Характерной  чертой О. Сомова, автора  фантастических пове­стей, является стремление к воссозданию и подчеркиванию нацио­нального  колорита.   Повести,  почерпнутые  из   русских  народных преданий, значительно отличаются и по содержанию, и по своему тону от «малороссийских былей и небылиц».

Интересный фольклорный материал положен в основу по­вести   «Оборотень»    (1829),   действие   которой   разворачивается в русской деревне и героями   которой являются   крестьяне — бо­гатый мужик Ермолай, он же «оборотень», его приемный сын, кра­сивый, но  глуповатый  Артем,  и  его  будущая   жена,  «сметливая» Акулина. О. Сомов стремится к сохранению особенностей русского сказового склада.  В отношении к Ермолаю сказывается неприязнь народа к таинст­венным темным силам, губительным для человека. Повадки оборотня автор описывает в точном соответствии с народным поверьем, которое искусно организует и сюжет повести в целом, и отдельные его эпи­зоды. В целях большей достоверности в передаче и использовании фольклорного материала Сомов вводит в свое произведение подлинный заговор оборотня.

Фольклорный мате­риал, которым насыщена повесть «Оборотень», используется Сомо­вым и для углубленной характеристики героев-крестьян с их осо­бым нравственно-психическим  складом, и для обрисовки быта русской деревни, в котором поверья и обряды занимали важное место. Таким образом, через фольклор раскрывалась одна из сто­рон русской народной жизни. Все отмеченные выше особенности использования фольклора мы обнаруживаем и в «Гузле» П. Мериме.

О широком распространении фантастических поверий в народ­ной среде пишет О. Сомов и в другой «русской повести» — «Ки­кимора» (1829), облеченной в форму «рассказа русского крестья­нина на большой дороге». Интересна структура и роль автора-рассказчика в этой повести. Если в «Оборотне» рассказчиком вы­ступил человек культурной среды, стремившийся рассказать о со­бытиях народным складом, но вносивший в свои рассказ насмеш­ливую, ироническую нотку, то в «Кикиморе» такой рассказчик становится лишь слушателем, а роль рассказчика передоверена ямщику, человеку из народа, с его наивной верой в чудеса, леших, ведьм, домовых. Такова же, как и в «Оборотне», функция рассказчика и в «Гузле» Мериме, что также может рассматриваться как проявление диалогизма.

Интересным примером органического вклю­чения народного поверья  в художественно-образную и сюжетно-композицнонную структуру литературного произведения является и «Локис» П. Мериме.

Используя известные народные поверья о двойниках и оборотнях, писатели не ограничиваются сюжетной канвой, созданной по мотивам народных по­верий; они насыщают свое произведение множеством подробностей, возникших на основе внимательного изучения славянско-балтийской на­родной демонологии. П. Мериме бережно сохраняет жутковатый мистический колорит народных  поверий. Наиболее драматичен по сложному переплетению настроений и образов, навеянных фольклором, эпизод перевоплощения.

Фантастические повести А. Погорельского, О. Сомова, В.Ф. Одоевского, М. Загоскина и других писателей второй поло­вины 20-х-30-х годов позволяют затронуть еще один вопрос, свя­занный с особенностями восприятия литературной традицией рус­ского и малороссийского фольклора.

Как отмечает Р. Иезуитова, пути развития баллады и фантастической повести в России, как и в Европе, во многом совпадали. Жанровая форма баллады с ее лаконизмом и концентрированностью действия вокруг минимального количества эпизодов, с ее богатым лирическим и эмоциональным подтекстом позволяла найти неповторимую интонацию в воспроизведении поверья и пре­дания, подчеркнуть глубокий внутренний драматизм в столкно­вении злых сил с началами добра. Прозаическим аналогом ее выступает повесть.

Общий народный источник, на котором вырастает и баллада, и повесть, приводит  к довольно устойчивому тематическому параллелизму в развитии этих жанров. Например, тема чародейства, кудесничества раскрывается и в балладе («Две звездочки» А. Дель­вига, «Чаровница» Н. Маркевича), и в повести («Лафертовская маковница» А. Погорельского, «Русалка» и «Киевские ведьмы» О.Сомова). Происходит процесс интенсивного взаимодействия жанров, и нередко та или иная повесть становится поводом для создания баллады. Такова, например, история появления «Гусара» Пушкина, одним из источников которого была повесть О. Сомова «Киевские ведьмы». Образ «оборотня» оживет в позднейшей балладе А.К.Толстого «Волки» и т. д. Вместе с тем наблюдался и обратный процесс — влияние баллады на фантастическую по­весть. На примере нескольких произведений, сюжетно и тематиче­ски связанных со «Светланой» Жуковского, можно проследить, как выявлялись потенции жанра «русской баллады» в повествователь­ной форме.

Весь рассмотренный выше корпус произведений русских писателей, созданных в балладной форме и насыщенных демонологической фантастикой, отражает те же общие тенденции, которые присутствовали в цикле П. Мериме «Гузла» и других его текстах, включающих элементы фольклора.

В 1820-30-е годы в русской и европейской литературе — время наивысшего расцвета фольклорно-фантастической и фольклорно-этнографической повести, сыгравшей важную роль в раскрытии целого ряда сторон народной жизни, исторически сложившихся особенностей миросозерцания и нравственно-психического склада народа. Народная фантастика, послужившая основой баллады и по­вести 20—30-х годов, была связана с верованиями и преданиями, живущими в народной среде и представляющими собой отголоски дохристианских языческих представлений, смешанных с религиоз­ными верованиями эпохи христианства. Однако ни в самом фольклоре, ни в возникающем на его основе литературном твор­честве религиозный момент не является определяющим: предания и легенды обобщали нравственно-психологический, этиче­ский по преимуществу опыт народа, и именно из такого их пони­мания исходили писатели  20-30-х годов. Не менее суще­ственную роль в процессе фольклоризации русской и европейской лите­ратуры сыграла и народная фантастика в ее волшебно-сказочном и мистическом варианте. Народная сказка, привлекав­шая внимание писателей и поэтов и в предшествующую литера­турную   эпоху (особенно в немецком романтизме),   становится   в  эти  годы   объектом  особенного внимания.

Список литературы:

  1. Виноградова Л.Н. Народные представления о происхождении нечистой силы: демонология умерших / Л. Н. Виноградова // Славянский и балканский фольклор. Народная демонология. – М.: Индрик, 2000. – С. 25–51.
  2. Иезуитова Р.В. Литература второй половины 1820-1830-х гг. и фольклор. Русская литература и фольклор. М. Наука. 1976. с.85-243.
  3. Мериме П. Гузла. Собр. соч. в 6 т. Т.1. С. 75-150.
  4. Сахаров И. Сказания русского народа, ч. I. Русское народное чернокнижие. СПб., 1885, с. 89—91.
  5. Сомов О. О романтической поэзии. СПб, 1823, с.60.
    ТЕНДЕНЦИЯ ОТРАЖЕНИЯ НАРОДНОЙ ДЕМОНОЛОГИИ В РУССКОЙ ПРОЗЕ 1820-1830-Х ГГ. И ТВОРЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ П.МЕРИМЕ.
    В статье рассмотрен процесс активизации в художественном творчестве П. Мериме интереса к народной фантастики и демонологии, а также художественное отображение их в балладах писателя.
    Written by: Хаджиева Лейла Лечевна, Товсултанова Джамиля Салавдиевна
    Published by: БАСАРАНОВИЧ ЕКАТЕРИНА
    Date Published: 12/20/2016
    Edition: euroasia-science_28.04.2016_4(25)
    Available in: Ebook