29 Авг

ОСОБЕННОСТИ АВТОРСКОЙ ПОЗИЦИИ В ДВУЧАСТНЫХ РАССКАЗАХ А.И. СОЛЖЕНИЦЫНА 1990-Х ГОДОВ




Номер части:
Оглавление
Содержание
Журнал
Выходные данные


Науки и перечень статей вошедших в журнал:

В свое время М.М. Бахтин писал: «Художник и искусство вообще создают совершенно новое видение мира, образ мира» [2, с. 166]. Переосмысливая современную действительность или события прошлого, автор стремится найти «существенный подход к жизни извне» [Там же]. Для А.И. Солженицына, глубоко впитавшего традиции русской литературы, данный подход осуществляется в первую очередь через кропотливую работу с  документами, мемуарными свидетельствами о прошлом, которые позволяют  воссоздать саму «ось нашей истории» [1, с. 67], её трагические повороты и неповторимые черты. В 1990-е, когда «Красное колесо»  «роман всей … жизни» [8, с. 9] – был окончен, А.И. Солженицын продолжает исследование проблемы «история и современность» в малой прозе. Он издает ряд рассказов, получивших авторское жанровое определение – «двучастные рассказы», в которых пишет о событиях, пошатнувших мироустройство страны и поставивших под вопрос будущее новых поколений. «На краях», «Эго», «Абрикосовое варенье» и другие двучастные рассказы вбирают в себя и сюжеты из «Конспекта ненаписанных узлов» эпопеи «Красное колесо», и сюжеты, затрагивающие  актуальные  проблемы конца ХХ столетия, так или иначе имеющие отношение к «вечным» вопросам: честь, совесть, долг.

Уникальность данных рассказов заключается как в особенной композиционной структуре, так и в контрастном изображении «характеров и обстоятельств», которое проявляется и в поворотах сюжета, и в организации системы персонажей, и в выборе центральных героев. Вот и в рассказе «Абрикосовое варенье», повествующем о периоде коллективизации, персонажи

Противопоставлены друг другу: в первой части – это Федор, сын раскулаченных крестьян, измученный изнуряющее работой в тыловом ополчении, во второй части представлена «элита» общества, не замечающая народных проблем.

Открывая рассказ «Абрикосовое варенье» отточием, предваряющим письмо Федора к одному из «элитарных» личностей, известному Писателю, («…Нахожусь в ошалелом рассудке» [10, с. 372]), автор указывает на то, что судьба этого героя и его семьи – лишь малая толика целой вереницы искалеченных крестьянских судеб. С помощью этого пунктуационного знака в начале произведения автор не ограничивает хронотоп, дает читателю возможность достроить картину того, что происходило в эти годы, а само письмо становится единичным элементом в потоке трагических примеров эпохи. Письмо представляет судьбу уникальную, но, обрамленное отточием в начале и многоточием в конце, оно действительно «позволяет сочленять в целостность художественного единства различные временные и пространственные плоскости» [7, с. 14], что в данном случае важно для осознания замысла автора. Письмо Федора представляет собой сказ, то есть «художественную имитацию монологической речи» [5, с. 49], которая помогает писателю передать сам строй народного языка: его точность, яркость и афористичность. Для Солженицына, стремящегося к реалистической достоверности изображаемого, это еще и способ «передать слово» непосредственному участнику событий. В начале письма Федор полемически  предъявляет  адресату, известному литератору, свое мнение о жизни всей страны, о «нашей изнемоге», отодвигая на второй план собственное горе: «…Пишете: героизм у нас становится жизненным явлением, цель и смысл жизни – труд в коммунистическом обществе. На это скажу я вам, что вещество того героизма и того труда – слякотное, заквашено на нашей изнемоге» [10, с. 372].

Прототипом Федора мог стать любой из нескольких миллионов пострадавших при раскулачивании, поэтому так важен выбор имени этого героя – Федор Иваныч, где неправильная форма отчества, которую употребляет герой, рассказывая о себе в письме, указывает на его принадлежность к  крестьянской массе. Вместе с тем использование отчества подчеркивает мысль о приверженности традициям, связи с корнями, о которых герой вспоминает с трепетом: «я и младшие братья мои», «варила мать по домашеству», «мы с братьями» [Там же]. Однако эти греющие душу воспоминания укладываются в три предложения. Дальше в повествовании доминируют боль и непонимание, за что их крепкую трудовую семью настигло разорительное раскулачивание: «…Положили отруб нашему понятию жизни: назвали нас кулаками за то, что крыша из оцинкованной жести, четыре лошади, три коровы и хороший сад при доме» [Там же]. Мотив «порубания» часто встречается у Солженицына в рассказах 90-х: «нахлынувшей волной порубали отрядников два десятка, ещё и нескольких жён коммунистов заодно» [10, с. 275] («Эго»); «С казаками порубились, отогнали их в киргизскую степь» и «…Рослый антоновец рубанул его шашкой поперёк груди, через полушубок, сшиб с седла, … громадный антоновец замахнулся дорубить Жукова на земле, но подоспел сзади политрук Ночёвка – и срубил того» [10, с. 299] («На краях»). В рассказе «Абрикосовое варенье» «раскулачники» «порубали» «лучшее дерево», на котором «туча абрикосов каждый год» [10, с. 372], – символ «растоптанной крестьянской культуры» [12, с. 77] (в примерах из рассказов курсив мой – Л.К.), всего работящего крестьянства.

Последняя воля и еще тлеющая надежда измученного Федора, выраженные в финале его письма, композиционно противопоставлены достаточно дерзкому началу: смелость героя, «анализирующего» статьи известного Писателя и решившего спорить с ним, контрастирует с просьбой «прислать… посылку продуктовую» [10, с. 377]. Умирая от истощения,  некогда крепкий парень, поясняет: «А кому мне писать? родных у меня нет, и никакого поддержу ни от кого, и нигде сам ничем не издобудешься» [Там же], надеясь, что защитник «черных товарищей» [10, с. 378] позаботится о безвинно страдающем соотечественнике. Он с отчаянием пишет об отсутствии всякого обустройства в  тыловом ополчении: «Ветер ходил по бараку. <…>. Не было ни единой бани, ни прачечной, и никакого не давали обмундирования» [10, с. 375]. Но и это мучительное существование не лишает Федора человеческого обаяния. Письмо воссоздает образ народного мученика: он отказывается становиться «паханом» [10, с. 373] среди беспризорников, хотя был «здоровый, заметный» [Там же]. В тяжелые времена он остается скромным и честным:  «не хотел брать» [10, с. 374] деньги у случайно встретивших его после заключения и посочувствовавших ему женщин.

Жива в нем и любовь к труду, даже подневольному. Человек совестливый, несмотря на то, что «порядок военный», кормят «похлебкой», «в … жизни уже никакой прилежности» [10, с. 375], Федор, «все на себе износя» [Там же], «голодырый» говорит товарищам по несчастью: «…Вы, как хотите, а я буду работать» [Там же]. Упоминает письмо и о том, что  заработал он и «награду»: «выдали … одеяло, две пары нательного белья, ватные поношенные штаны, новые сапоги на деревянной несгибаемой подошве» [10, с. 377]. При всех «улыбках судьбы» болезнь, приобретенная в тыловом ополчении, не отступила, и вердикт врача неутешителен: «Этот человек так истощен, что, если ему не улучшить условия жизни – даю гарантию, он через две недели умрет» [Там же]. Поскольку начальник больницы отказывается помочь Федору, у него остается надежда лишь на того Писателя, кто пишет о «героизме» как «жизненном явлении» [10, с. 378].

Современное литературоведение отмечает, что «описание внешности героя и его авторская характеристика, конфликт и центральная сюжетная ситуация, композиционный прием сопоставления (различных точек зрения, сюжетных ситуаций), пейзажные зарисовки, а также приемы психологического изображения» [4, с. 53] выступают необходимыми составляющими анализа текста для адекватного осознания авторской позиции в произведении. Жанр письма реализует лишь самохарактеристику Федора, однако эмоциональное обнищание и упадок сил в полной мере передают его бесхитростные слова: «Я – молчал, потому что мне было уже всё, всё равно» [10, с. 376]. Этот мотив безразличия, свойственного измученному человеку и не раз воспроизводимый в рассказах 90-х (одно из произведений этого периода так и называется «Всё равно»), перерастает в «Абрикосовом варенье» в обиду («и настряла мне такая прожитьба до последней обиды» [10, с. 377]), излитую в предсмертном письме тому, чье призванье – «милость к падшим» призывать.  

Финальный стон Федора о помощи: «Смилосердствуйтесь…» [Там же] возрождает в памяти читателей образ несчастного татарина из рассказа Л.Н. Толстого «После бала» с его просьбой: «Братцы, помилосердуйте» [13, с. 123]. Но, говоря словами Л.Н. Толстого, «братцы не милосердовали»: для персонажей второй части рассказа «Абрикосовое варенье», деятелей культуры, этот стон угасающей человеческой жизни не важен. Писатель, по словам которого «всё внимание партии, правительства» [10, с. 382] обращено на «элиту» советского общества, не стремится помочь страждущему, а ведет высокопарные беседы о роли литературы в построении мифов о всеобщем счастье в стране победившего пролетариата. Заслужив признание и одобрение власти, Писатель бесцеремонно свергает кумиров прошлого, насмехаясь над русской классикой и творениями своего поистине великого однофамильца (прототипом Писателя, по мысли исследователей, является А.Н. Толстой [10, с. 645]): «Да вот, трагедия Анны Карениной, – щедрым жестом отпускал Писатель, – сегодня уже пустое место, на этом не выедешь…» [10, с. 382]. Видно, стремление «выехать» для одного из главных литераторов страны затмевает другие важные цели литературы. Эту мысль автор делает основной, когда во второй части рассказа говорит о творческой работоспособности этого художника, не требующей душевных затрат: «всегда сочиняет – прямо на машинку, без предварительной рукописи» [10, с. 380]; «Писатель ничего не записывал» [Там же]; «ему звонили из ЦК – и через полчаса он диктовал по телефону страстную статью» [10, с. 378]. Как язвительно подмечает повествователь во второй части произведения: «в каждой же ложь» [Там же]. В пылу поиска «языковой находки», помогающей маскировать истинное лицо Писателя, он забывает о своем предназначении. Его увлекает не исследование судьбы народа, а многолетний поиск «дымящейся новизны» языка [10, с. 385], которую он обнаруживает в бесчеловечных судебных актах XVII века и в письме Федора: «стилист облизывает пальчики, а человек орет на дыбе» [9, с. 147].

Важным для осознания особенностей авторской позиции можно считать выбор имен персонажей. Федор Иванович – собирательный образ измученного народа, а, характеризуя героя второй части, автор называет его безлико «Писатель», намеренно уводя читателей от прототипа и подчеркивая распространенность явления. Однако в системе персонажей обеих частей рассказа нет никого, кто не был бы «изувечен» эпохальными переменами, не был бы вынужден бояться или оправдываться: как страшный сон, вспоминает своё происхождение с Дона профессор, гостивший на даче Писателя, да и у Писателя было «заливистое черное пятно» – публиковал за границей «антисоветчину» [10, с. 379]. По всей видимости, имеется в виду то время, когда А.Н. Толстой «территориально … был на стороне, … противной большевикам. Да и… печатался в эти месяцы в антибольшевистской газете “Луч правды”» [3, с. 193].

Гости Писателя не испытывают физических страданий, как Федор и ему подобные, но они деморализованы страхом. Так Критик, ещё недавно держащий в руках «бразды литературной телеги» [10, с. 381], теперь вынужден был лебезить, «отползая» [10, с. 383], перед своим соседом по даче – находящемся в «личном фаворе у Сталина» [10, с. 382]. Василий Киприанович, который «был позван», чтобы провести консультацию о киносценарии, завистливо подмечает: «Эпоха омерзительно переломилась, и … Писатель… оказался в более верной колее» [10, с. 383]. И уже не Лев Толстой, а Писатель «путался… в длинных фразах» [10, с. 384], считая, что, только позаимствовав из письма Федора «речевые повороты» и «сочетание и управление слов» [10, с. 385], сможет создать для власти что-то «народное». Оторванность псевдонародной интеллигенции от народа подчеркивают и хронотопические особенности второй части «Абрикосового варенья». Здесь хронотоп ограничен дачей Писателя, изолированной от народных проблем: высокий «заплот», окрашенный «в тёмно-зелёную краску, неброскую среди зелени»,  дом «в глубине участка», окруженный густой рощей «бронзовоствольных сосен» и черными елями [10, с. 379]. Зато внутри – простор, свет, уют, созданные «крепостными» нового времени – у Писателя есть слуги.  Лишая персонажа имени, автор создает тип героя «на Олимпе», прочно стоящего «в центре советской литературы» [10, с. 384]. Потому его портретная характеристика включает «приплотненность» всего внешнего облика, «лицо крупное и крупные уши». Кстати, в воспоминаниях современников, А.Н. Толстой – «большой» и «грузный» [6, с. 354, 406]. И у Солженицына герой «плотен», «широкая фигура» [10, с. 379]. А вот глаз Писателя не видно, отмечены только брови, прикрывающие их так, чтобы окружающие не догадались о «раздвоении» его личности: «голос народа» выступает со «значком члена ЦИКа» [10, с. 379] в петлице пиджака. Противоестественность занимаемой персонажем позиции подчеркивает и вибрирующий тенор при «массивной фигуре» [10, с. 380].

Подобно тому, как голос Писателя не соответствует его массивной фигуре, малый рост («едва не гном» [10, с. 381]) и портрет критика («неинтеллигентное лицо, глаза проворные, волосы с рыжинкой» [Там же]), противоречат манере поведения этого персонажа, претендующего на роль «вершителя судеб» в советской литературе 1920-1930-х годов: «держался со значительностью ничуть не меньшей, чем у хозяина дома» [Там же]. Перед читателями – новоявленные «дворяне» советского образца, что подчеркивает богатое убранство загородной дачи («антикварная мебель, резной диван, кресла» [10, с. 380]), живописные полотна: «висели в копиях серовская “Девочка с персиками”, пейзаж Моне с розовым парусом» [Там же]), наличие «пожилой прислуги с простонародным лицом» [10, с. 381] и сторожа «старорежимного вида» [10, с. 379]. Здесь напускная простота Писателя «баристая» [Там же]. Можно предположить: известная книга «Воспоминания об А.Н. Толстом» (1982), вполне могла стать основной при работе Солженицына над созданием образа Писателя, подобно тому, как в «Воспоминаниях и размышлениях» Г.К. Жукова писатель черпал материал для создания маршальского образа в двучастном рассказе «На краях». Знавшие А.Н. Толстого также отмечали богатое убранство его жилища: «Квартира нас поразила. Ковры… Классики… Мебель времен Александра Первого» [6, с. 369]. Описание кабинета в рассказе Солженицына имеет цитатные совпадения с воспоминаниями М. Чарного: «Просторная комната… Письменный стол. Небольшой старинного вида, почти без книг. … Столик с пишущей машинкой» [6, с. 357]. Писатель ведёт гостей «в просторный светлый кабинет», где есть «большой дубовый письменный стол, без нагромождения книг-бумаг, … открытая письменная машинка…» [10, с. 380]. Солженицын-реалист стремится к созданию многопланового образа. Этот персонаж не лишен обаяния и ума: «радушный, именно по-русски размашисто-радушный, и не деланно» [10, с. 379], он прекрасный собеседник («вопросы задавал к месту и толково» [310, с. 80)], «хватало ему юмора» [10, с. 383] в общении с критиком. (Есть воспоминания и о том, что писатель «неприязненно относился к некоторым… критикам» [6, с. 216]). В изложенном выше улавливается связь с воспоминаниями И. Эренбурга о прототипе – А.Н. Толстом: «Он любил жизнь – страстно, вдохновенно, вкусно…» [6, с. 92]. Лев Коган, близко знакомый с писателем, утверждал: «Я не встречал более жизнерадостной, более брызжущей жизненной силы натуры, чем Толстой. В нем “живчиком переливалась”  горячая русская кровь и бурлила стремительная фантазия» [6, с. 200]. А также И. Андроников вспоминал, как в доме А.Н. Толстого его «увлекала беседа, полная шуток, баловства, а то вдруг важная, серьезная речь» [6, с. 368].

Однако читатель улавливает авторскую насмешку в характеристике Писателя: «Да, симпатяга он был» [10, с. 384]. Не случайно подчеркивается в портрете Писателя «массивность» как следствие пресыщенности, чревоугодия («бутерброды заглатывал чуть не за раз, и один за другим» [10, с. 382]) и уходящей молодости: «Его гладкие светлые волосы… чуть присеребривали на теменах. …А низы щёк и подбородок – уже расплывчаты, начинали свисать» [10, с. 380]. Эмоциональная глухота Писателя (не собирается отвечать на просьбу Фёдора) подчеркивается его чрезмерным достатком: «топили не жалея дров» [Там же], на столе – «пуховый хлеб» и «два варенья – вишнёвое и абрикосовое» [10, с. 381]. «Зеркальное» изображение  абрикосового варенья,  напоминая читателям о судьбе Федора и гибели его семьи в период раскулачивания, включает это  произведение в ряд двучастных рассказов, где «связь половинок может состоять в каком-либо предмете, событии, коснувшемся обеих» [11, с. 69] героев. «Удвоение» сортов варенья (абрикосовое и вишневое) на «белокафельной» даче Писателя значимо своей аллюзией на «Вишневый сад» А.П.Чехова и кратковременность положения «дачников».

Беседы за чаем о судьбе культуры целого народа – ключевая мысль и в работе Солженицына. Однако не это в герое автор выносит на первый план: эмоциональный тон усиливается к концу рассказа. В финале Писатель делится с гостями важнейшим приемом своей работы, приоткрывает завесу творческой мастерской: «Я з ы к произведения – просто в с ё!» [10, с. 384]. Но всё же идеалом носителя языка для него являлся «товарищ Сталин», мыслящий «так ясно», не так, как Л.Н. Толстой и И.С. Тургенев. Автор стремится подчеркнуть данным фактом «выбор» Писателя, его оторванность от литературных корней, что идет в разрез с мнением прототипа, отраженного в воспоминаниях об А.Н. Толстом: «Пушкин, Гоголь, Лев Толстой, Чехов не учились в Литературном институте, а писали, право, очень хорошо» [6, с. 222], «Всё-таки Лев Толстой писатель ни с кем не сравнимый» [6, с. 377].

Значительным лицом изображен герой Солженицына: Писатель легко «нейтрализует» Критика, его положение в обществе подчеркнуто в рассказе, но, наряду с возвышенными речами о роли искусства и литературы в судьбе страны, он пропускает мимо главное (умение «зреть в корень» у него атрофировалось по мере нарастания идеологической пелены): не видит чужой боли, не сострадает Фёдору, чей язык, народный по своей сути, и есть сама жизнь, а методично и хладнокровно оценивает «фразы», не замечая за ними человека, для которого, по сути, он и пишет, «упорядочивает» советскую литературу.

Список литературы:

  1. Александров К. Александр Исаевич Солженицын: «Я приехал как раз вовремя…» // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке . 2009. №2. –С. 66-73.
  2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – 424 с.
  3. Варламов А.Н. Красный шут. Биографическое повествование об Алексее Толстом. – М.: Молодая гвардия, 2006. – 591 с.
  4. Великанова И.В. Автор и герой в прозе Б. Екимова // Вестник ВолГУ. Серия 8. 2011. Вып. 10. – С. 46-54.
  5. Виноградов. В.В.Проблема сказа в стилистике // Виноградов В. В. О языке художественной прозы. – М.: 1980. – С. 42-54.
  6. Воспоминания об А.Н. Толстом: Сборник. – М.: Сов.писатель,1982. –495с.
  7. Копылова С.А. Функционирование многоточия в русских литературных текстах XVIII — XX веков: автореферат дис. … кандидата филологических наук: 10.02.01. — Москва, 2000. – 16 с.
  8. Между двумя юбилеями (1998–2003): Писатели, критики и литературоведы о творчестве А.И. Солженицына: Альманах / Сост. Н.А. Струве, В.А. Москвин. — М.: Русский путь, 2005. – 552 с.
  9. Нива Ж. Поэтика Солженицына между «большими» и «малыми» формами // Звезда, 2003, №12. – С. 143-148.
  10. Солженицын А. И. Собрание сочинений в 30 томах. Т. 1. Рассказы и крохотки. – М.: Время, 2006. – 672 с.
  11. Солженицын, А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть четвёртая (1987 – 1994) // Новый мир. 2003. №11. – С.32-97.
  12. Спиваковский П. Феномен А. И. Солженицына: Новый взгляд: (К 80 летию со дня рождения) – М.: ИНИОН РАН, 1998. – 135 с.
  13. Толстой Л.Н. После бала // Полное собрание сочинений в 90 томах / Т. 34 Произведения 1900—1903. – М.: «Художественная литература», 1952. – С. 116-125.
    ОСОБЕННОСТИ АВТОРСКОЙ ПОЗИЦИИ В ДВУЧАСТНЫХ РАССКАЗАХ А.И. СОЛЖЕНИЦЫНА 1990-Х ГОДОВ
    Рассматриваются особенности авторской позиции в двучастных рассказах Солженицына, среди способов выражения которой наиболее важны название рассказа, его композиционная структура, система персонажей.
    Written by: Колобродова Лариса Игоревна
    Published by: БАСАРАНОВИЧ ЕКАТЕРИНА
    Date Published: 02/17/2017
    Edition: ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ УЧЕНЫХ_29.08.2015_08(17)
    Available in: Ebook