31 Окт

МИР ШУКШИНА: РОЖДЕНИЕ ГЕРОЯ




Номер части:
Оглавление
Содержание
Журнал
Выходные данные


Науки и перечень статей вошедших в журнал:

Один из центральных смысловых эпизодов в сюжетах Шукшина, — мгновенно возникающий конфликт в душе героя, случайно столкнувшегося с незнакомым человеком в случайной ситуации (в магазине, в аптеке, в гостях и т.п.), и все это мелкие эпизоды, мелкие стычки, на которые не стоит, наверное, обращать внимание, но беда в том, что все это происходит постоянно, каждодневно, негативные ощущения накапливаются и, многократно повторенные, трансформируются в постоянное, безнадежно экзистенциальное качество. Шукшин мастерски конструирует параллельный нарратив: динамичный диалог и внутреннее переживание героя, как своего рода авторский комментарий к диалогу. Герой рассказа «Змеиный яд» пытается выполнить просьбу больной матери прислать ей лекарство – змеиный яд. Максим предпринимает немыслимые усилия, чтобы раздобыть его в городе, где он живет, и сталкивается с непонятными ему обстоятельствами: отсутствие рецепта, непреодолимая очередь к врачу, равнодушие, презрение, легко переходящее в высокомерную агрессию. Он видит в очереди к врачу пожилого мужчину, «у которого была такая застойная тоска в глазах, что глядя на него, невольно думалось: “Все равно все помрем’’» [1. С.336]. В одной этой фразе содержится намек на будущее молодого Максима, только начинающего путь к «застойной тоске»; и напоминание о неизбежной смерти; и предупреждение-призыв к действию по самозащите.

Несмотря на отказ аптекаря, после «отказной» же встречи с земляком, совершенно потерянный, Максим решительно возвращается в ту же аптеку. Далее происходит примечательный разговор с заведующим. « — Вот. – Максим протянул ему рецепт. Сердце его вдруг так заколотилось, что стало больно в груди.

         Заведующий повертел в руках рецепт.

         — Не понимаю…

         — Мне такое лекарство надо. – Максим поморщился – сердце выбрыкивало нешуточным образом.

         — У нас его нет.

         — А мне надо. У меня мать помирает. – Максим смотрел на заведующего, не мигая: чувствовал, как глаза наполняются слезами.

         — Но если нет, что же я могу сделать?

         — А мне надо. Я не уйду отсюда, понял? Я вас всех ненавижу, гадов!

         Заведующий улыбнулся.

— Это уже серьезнее. Придется найти. – Он сел к телефону и, набирая номер, с любопытством поглядывал на Максима. Максим успел вытереть глаза и смотрел в окно. Ему стало стыдно, он жалел, что сказал последнюю фразу» (с.339). Трудно даже просто перечислить, сколько чувств и ощущений испытал герой в течение этого маленького, но столь насыщенного и стремительного разговора с незнакомым человеком, от которого зависел Максим в данный момент. Весь эпизод строится на эффекте неожиданности, возникающей в результате внезапного слома привычной логики существования. Был ли Максим обижен настолько, чтобы так остро, болезненно отреагировать на отсутствие лекарства в аптеке? Неужели впервые он столкнулся с дефицитом? Конечно, следует учесть фактор больной матери, но ведь сын не так уж часто вспоминал о ней, года два не ездил в родную деревню. И вот впервые он открывает в себе ту же черствость, которую тут же переносит на всех («Я вас всех ненавижу, гадов!»). Но тут же, видя незамедлительную помощь одного «гада», чувствует стыд и сожаление по поводу своего скоропалительного обобщения.

Вопрос Шукшина формируется в парадигме ХХ века, в причинно-следственном векторе – не что делать или кто виноват, а – почему или зачем? Позже этот же вопрос повторит В.Распутин в «Пожаре», но его героиня уже точно задаст его самой себе: «Мы почему, Иван, такие?».

Первые герои Шукшина – «сельские жители» — вскоре эволюционировали в ближайших своих генетических «родственников» — полу-сельских, полу-городских жителей, и эта невнятная двойственность порождает в них «чудика», своего рода код, который становится их самой устойчивой характеристикой, определителем типа при всем многообразии проявлений, как правило, на бытовом уровне. Герои Шукшина то придумывают себе несуществующие подвиги (сюжет Броньки Пупкова о покушении на Гитлера в рассказе «Миль пардон, мадам!»); или невероятные любовные похождения (Санька Журавлев в «Верии»); то отстаивают «пятачок» своей самостоятельности, как непонятной свободы и независимости, подобно Алеше Бесконвойному, для которого субботняя баня превращается в почти религиозный обряд, позволяющий ему выключаться из будничной текучки и неспешно размышлять; то въедливо «учат людей добру и терпению» («Непротивленец Макар Жеребцов») и т.д. Художественное открытие Шукшина «накапливалось» из множества деталей, штрихов, намеков, скрытого погружения в глубины «простой души». Писатель создавал тип человека, в котором, казалось поначалу, все давно знакомо до мелочей, а потом, на каждом новом этапе литературной истории, обнаруживалось столько непривычного, нестереотипного, загадочного, найдено такое бесчисленное, неисчерпаемое множество индивидуумов, что все это потрясало канон реализма, сложившееся во времени представление о простом человеке, о народном типе, о человеке вообще.

Глубоким эстетическим прорывом в эволюции шукшинского чудика становится Степан Разин, о котором мечтал писатель, всегда чувствовавший свое близкое родство с этим народным героем и эстетически, и социально. Создается впечатление, что шукшинский Разин создан из наиболее ярких чудиков путем сложения их парадоксов и добавленной оксюморонности.  Он может и пожалеть, но не врага. Вдруг обнаруживший в себе отсутствие жалости к врагу или казачьему отступнику, даже близкому товарищу, он злится, мучаясь от того, что не умеет свести концы с концами между вольным казаком и волей. И когда об этом простодушно говорит жена Алена, он, чувствуя ее правду, даже пытается объяснить свои действия. « — Я – вольный казак…Но куда я деваю свои вольные глаза, чтоб не видеть голодных и раздетых, бездомных…Их на Руси – пруд пруди. Я, можеть, жалость потерял, но совесть-то я не потерял! Не уронил я ее с коня в чистом поле!.. Жалко?! В гробину их!..» [2. С. 198]. Волю казака как экзистенциальный закон его жизни Разин интуитивно связывает с жалостью, совестью, правдой «голодных и раздетых», т.е. само понятие воли становится  семантически шире. Об этом пишет И. Золотусский: «Это конец исторической судьбы, а не отдельной жизни, конец идеи о воле, которая не воля вовсе, если неволить других надо, чтобы она восцарствовала”» [3. С.57]. Л. Аннинский считает, что «Стенька тряхнул сонную Московию», “до кровавого предела исчерпав, испытав, изжив разгульную волюшку» [4. С.264]. Впрочем, согласиться с разинской исчерпанностью «разгульной волюшки» трудно. Даже если иметь в виду только контекст его же времени, как и времени самого автора. Вектор жестокости в исторической незавершенности всех последующих контекстов указывает скорее на усиление воли при том, что само это понятие будет сужаться до еще более кровавого предела. И Шукшин это выразит с эстетической точностью главного героя его мира. Когда вскоре произойдет жуткое убийство казака казаком же (есаул Иван Черноярец, из ближнего круга Разина, пытаясь остановить пьяную драку, применил саблю, о чем потерянно жалеет), Разин с остервенением поучает его: « — Ты эту жаль позабудь! Рубнул – рубнул, ну и все. А сопли распускать перед войском – это

я тебе не дам. Ты – вож! Случись завтре: достанет меня стрелец какой-нибудь, кто все в руки возьмет? <…> Жалко? Ночь придет – пожалей. Один» (204).

Шукшинский Разин не прост и в отношениях с «мужиками». Проблему отношений казаков с «мужиками» писатель воспринимает явно в контексте своей личной творческой судьбы, близко к сердцу своего любимого героя-«чудика», маленького человека, отчаянно пытающегося решить «большой» вопрос: почему один человек, получивший право судить другого, делает это с нескрываемым удовольствием? А ведь они даже не знают друг друга и ничего плохого еще не успели сделать один другому. Варианты мотива странного, явно несправедливого неравенства в одной и той же социальной группе представлены во всех сюжетах Шукшина. Именно эту непонятную диспозицию он подвергает откровенно пристрастному анализу в своем итоговом романе «Я пришел дать вам волю», чтобы понять истоки и причины взаимного отчуждения «чудика» и большинства других персонажей из того же самого народа. Шукшин зримо, в «картинках», из которых почти всегда рождалось его кино, показал парадокс своего героя, так наглядно проявившийся на гребне его славы. Конечно, его Разин – не «маленький» человек и даже в истории числится выдающейся личностью. Но Шукшин переводит его на эстететический уровень в рамках категории литературного героя, наполняя исторически конкретным материалом, связанным с происхождением казачества и с проистекающими отсюда смыслами. И в этой новой, глобальной ситуации Разин – один из множества «маленьких», униженных и оскорбленных русских людей, испытавших, но не осознавших природу собственной амбивалентности, внутреннего раскола души, ибо веками не пытались вырваться за ограниченные пределы своего архетипа, подняться над самим собой.

 Разин попытался и даже пришел к народу, «чтобы дать ему волю», чтобы все другие «маленькие» захотели стать вровень с большим миром, – об этом роман. Один из самых близких сподвижников Разина — «мужик» Матвей, способный народный мыслитель, рассуждает на эту тему правильно, превосходя казацкую местническую узость. Признавая вольности донских казаков, он говорит: «…вся Россия на Дон не сбежит. А вы, как есть вы донские казаки, про свой Дон только и печалитесь <…>. Уж поднялись, так подымайте за собой всю Расею» (211).

Каждое человечное деяние атамана Шукшин уравнивает с его жестокостью. Порой возникает впечатление, что писатель контролирует героя, тщательно вычисляя обе стороны его личности, «компрометируя» добрые поступки, тут же накрывая их плотной жестокостью, чтобы выговорить, излить собственное свое раздражение непонятливостью любимого героя, пленительного до нежности (к семье) и брутального до грубости. Автор явно беспощаден к своему герою и готов слегка утрировать его жесткость, от которой явно страдает сам. Даже симпатизирующий Разину читатель должен испытать чувство ужаса при чтении многих эпизодов с упомянутой выше жестокостью Разина. Вот, например, страшная расправа в Царицыне над воеводой и его людьми, в числе которых – мальчик-племянник. Воевода – враг, но и друга, «мужика» Матвея Разин готов разорвать за то, что тот умнее, дает разумные советы, и казаки его поддерживают. Поминки по деду Стырю Разин превращает в жестокую кровавую вакханалию – какое-то сатанинское жертвоприношение: убито 300 пленных стрельцов, полностью сожжен Камышин.

Человек кино, Шукшин и в своей прозе использует приемы кино, как, в частности, пейзажный киноконспект. Но иногда писатель прорывает собственные ограничения, если нужно показать страдание или тревогу героя. «Матвей нашел атамана, когда солнышко уже село. На просторную степь за Волгой легла тень. Светло поблескивала широкая полоса реки. Мир и покой чудился на земле. Не звать бы никого, не тревожить бы на этой земле… Звезды в небе считать. Почему же на душе все время тревожно, больно даже?» (268).

Е.Евтушенко увидел в романе Шукшина новый концепт Разина, тезисно воплощенный в другом типе названии, в другой форме – «я пришел дать вам волю». «Воля» – чисто русское понятие, в отличие от свободы, мимикрирующее от сказочного еще смешения «что воля, что неволя» через готовность к исполнению чьей-то воли («воля ваша»), то есть к несвободе. Шукшин слит со своим героем в некий симбиоз и написал роман о нем, как о самом себе. Свобода – слово для всех, воля – для маленьких, вообразивших себя великими. Свобода – космическая упорядоченность; воля – слово, однокоренное произволу, хаос несговорчивости, тайна непредсказуемости. Весь нервный творческий запал Шукшина был устремлен к распутыванию и разгадыванию этой «темницы» русского человека. Подобно его «чудику», которому важно понять подноготную обидных для него поступков таких же в общем «маленьких», но возымевших над ним скоропреходящую власть данного момента. Маленький бывает, как правило, куражлив, исполнен ложной энергии собственной значимости, и подобные моменты он предвкушает с наслаждением.

 В ближнем контексте советской литературы 1960-70-х годов этот нервный персонаж, все время добивающийся какой-то правды, производил впечатление чудаковатого, недалекого «мужика», но именно он был удостоен всепоглощающей авторской любви. Справедливо пишет И.А.Спиридонова: «В центре творчества Шукшина стоит проблема личности с ее вечной и всегда остросовременной драмой свободы и совести. И здесь, в пределах художественного мира писателя, каким бы вопросом мы ни задались, какой бы персонаж ни рассматривали, все они обязательно приведут нас к Разину.

Степан Разин — человеческая и художническая страсть Шукшина; личность, постоянно занимавшая его ум и сердце; характер, который он буквально носил в себе. Это не просто главный среди героев писателя, но их квинтэссенция — историческое лицо, концентрированно выразившее бунтарский дух, который особенно притягивал и тревожил Шукшина» [5. С.18]. В судьбе и характере вольнолюбивого атамана Шукшин искал ответы на самые проклятые вопросы своего личного и общенационального бытия. Так огромен, так важен был для него этот исторический характер, так невозможно было ошибиться в понимании его существа, что писатель за всю свою короткую творческую жизнь спешил рассмотреть его со всех сторон (в литературе), во всех ракурсах (в кино).

Степан Разин и Василий Шукшин, — безусловно, родственные души. У них – общий русский менталитет, сохранившийся в его корневой парадоксальной сути почти без изменений до нашего времени. Черты Разина просматриваются в любимом шукшинском герое – «чудике», готовом встать один на один против всякой «чертовщины», как это делает Иван-дурак в сказке «До третьих петухов», как Егор Прокудин платит жизнью за свой поиск, как встал Степан Разин перед Москвой, но пал, сраженный предательством, не успев осознать свою историческую обреченность.  Е.Евтушенко в шукшинском «чудике» также видит истинно русский народный характер, сближая его со Степаном Разиным. «Степан Разин – тоже разновидность Князева, но волею судеб вознесенная над волнами истории. Волны истории уже давно изменились по составу, как говорит древняя пословица: нельзя в одну и ту же воду войти дважды. Но отражение Степана Разина до сих пор покачивается в этих волнах. Степана Разина Шукшин не идеализирует и не принижает. Он срисовывает Стенькину душу со многих людей и с себя тоже» [6. С.449]. Скорее Шукшин стремится не «срисовать», а воплотить в незабываемый поэтический образ этого героя, так и оставшегося незавершенным, каким остался сам безвременно ушедший писатель.

Литература

  1. Шукшин В. Брат мой. Рассказы, повести. М.: Современник, 1976.
  2. Шукшин В. Я пришел дать вам волю. М.: Советский писатель, 1974. В дальнейшем роман цитируется по данному изданию с указанием страниц в скобках.
  3. Золотусский И. История, исповедь, легенда // Лит. обозрение. 1979. № 3).
  4. Аннинский Л. Воля. Путь. Результат // Новый мир. 1975. 12.
  5. Спиридонова И.А. Степан Разин Василия Шукшина// Русская литература, №4, 1990 — C.18.
  6. Евтушенко Е. Завтрашний  Ветер. М.: Правда, 1987.
    МИР ШУКШИНА: РОЖДЕНИЕ ГЕРОЯ
    В статье рассматриваются тексты В. Шукшина, повествующие о мучительном состоянии души его героев, страстно желающих понять мир незнакомых людей, которые почему-то хотят нанести ему зло; прослеживается рождение из этих персонажей настоящего Героя в романе «Я пришел дать вам волю».
    Written by: Воробьева Александра Николаевна
    Published by: БАСАРАНОВИЧ ЕКАТЕРИНА
    Date Published: 02/01/2017
    Edition: ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ УЧЕНЫХ_31.10.15_10(19)
    Available in: Ebook