30 Дек

ЛЕКСИКО-СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ВНУТРИМОНАСТЫРСКИХ ДОКУМЕНТОВ XIX ВЕКА (НА МАТЕРИАЛЕ ЖУРНАЛОВ БЛАГОЧИНИЯ)




Номер части:
Оглавление
Содержание
Журнал
Выходные данные


Науки и перечень статей вошедших в журнал:

Статья посвящена описанию одного из жанров официальных внутримонастырских документов – журнала благочиния – с точки зрения отражения в нем некоторых лексико-стилистических особенностей. Никаких источников, которые содержали бы характеристику этого типа документов, нами не обнаружено. Тем не менее, некоторое представление о нем можно составить на основе знакомства с двумя журналами благочиния – за 1824-25 и 1867-68 годы – из архива Соликамского Святотроицкого мужского монастыря, хранящегося в фондах Соликамского краеведческого музея [5]. Вероятно, этот тип документов был введен во внутримонастырский обиход только в первой четверти XIX века на основе императорского указа и по распоряжению епархиальных управлений – духовных консисторий. Такое предположение опирается на сопоставление двух указанных выше журналов.

Первый из них, датированный 1824 годом, на титульном листе содержит отсылку к документу, которым определяется назначение и содержание данного документа: Журналъ въ силу Указа Его Имераторскаго Величества изъ Пермской Духовной Консистории отъ 7 Августа за № 2242, данный Настоятелемъ Иеромонахомъ Павломъ Казначею Иеромонаху Иустину для вернейшей и неупустительной записки, каждодневнаго отправления церьковных службъ, и кто изъ братствующихъ былъ при оныхъ, или нетъ и за чемъ, и все ли они были трезвы и благоговейны [5, д. 9] (здесь и далее в целом сохраняется орфография и пунктуация рукописи, при этом раскрываются слова под титлами, выносные буквы вписываются в строку, устаревшие буквы заменяются современными графемами). Второй же из рассматриваемых документов именуется кратко: Журналъ о благосостоянии Соликамскаго Монастыря и братии онаго, на 1867 годъ [5, д. 209]. Интерпретировать разницу в оформлении титула можно следующим образом: в 1824 году такой журнал был, по всей видимости, еще новым типом документа, а в 1867 – уже привычным (в тексте рукописи монахи именуют его «домашним журналом»).

По всей видимости, введение подобных журналов в практику внутримонастырского делопроизводства было вызвано усилением внимания к нравственному облику духовных лиц, что, в частности, нашло отражение в докладе Святейшего синода от 9 июля 1823 года «О принятии безотлагательных мер в отношении духовных лиц с целью искоренения преступлений и улучшения их нравственного состояния» [4]. Можно предположить, что журнал благочиния не относился к числу обязательных документов внутримонастырского делопроизводства, поскольку в научных публикациях, посвященных описанию жизни и быта других монастырей, он не упоминается, а соответствующая информация включается в документы иных жанров. Так, по свидетельству Н.В. Стикиной, в монастырях Вологодской епархии в расписаниях богослужений наряду с описанием порядка богослужебных циклов и установлением очередности служения братии (так называемая череда), обязательно указывались и отсутствующие на службе монахи и причина отсутствия. Кроме того, среди монастырской документации автором обнаружены «дела о недостойном поведени монашествующих» [6].

Представляется, что журнал благочиния можно квалифицировать как внутримонастырский документ, вводимый в обиход по распоряжению настоятеля. Примером такого распоряжения может служить датированный 1861 годом фрагмент письма архимандрита Алексия, настоятеля Соликамского Святотроицкого мужского монастыря, казначею того же монастыря:  Ваше дело доносить, что усмотрите не благопристойнаго въ Монастыре, хотя бы и за однимъ Вашимъ подписомъ, а что делать съ преступающими монашеския правила, это дело Епархиальнаго Начальства. А для сего надо завести журналъ если нетъ его у Васъ собственно, и записывать въ него что сочтете нужнымъ, а оттуда выписки представлять ко мне при репортахъ [2, с. 103].

Очевидно, что основанием для характеристики поведения монахов являлся устав монастыря. По свидетельству Л.П. Найденовой, жизнь монастырей «подчинялась Студийскому или Иерусалимскому уставам, которые основное внимание уделяли чину богослужения» [3]. Но действовавшие в XIX веке уставы фактически определяли все стороны жизни и быта монастырской братии (поведение во время службы, в трапезной, в кельях; распределение денежного довольствия и обеспечение монашеским одеянием), регламентировали отношения с прихожанами и другими мирянами, устанавливали правила «выхода за монастырские ворота». В частности, П.Н. Зырянов достаточно подробно описывает внутримонастырские правила поведения: каждый день «начинался в обители с того, что за полчаса до благовеста будильный обходил кельи. Когда в церкви начиналась служба, все должны были быть на месте. О неявившихся или опоздавших будильный сообщал настоятелю. Исключение делалось для занятых послушаниями, требующими отсутствия. Но присутствие у ранней литургии было обязательно во всяком случае». Монахам и послушникам воспрещалось «без нужды озираться и обращать внимание на прихожан. Никто из братии не должен был выходить из церкви до окончания богослужения (кроме случаев крайней нужды). <…> По пути в церковь и из церкви не разрешалось останавливаться с посторонними и вступать с ними в беседу. Если кто‑то из них о чем‑то спрашивал, надо было ограничиться кратким ответом. После богослужения братия шли к трапезе, которая начиналась и заканчивалась молитвой. Опоздание к трапезе и уход раньше времени считались беспорядком. В течение трапезы читались отрывки из поучительных книг или житий святых. Внимая чтению, монахи и послушники должны были сохранять безмолвие. <…> Запрещалось брать пищу в келью. Лишь болезнь или глубокая старость могли быть причиной отсутствия на общей трапезе. <…> Время, свободное от монастырских обязанностей, монахи могли проводить в своих кельях, занимаясь молитвами, чтением душеполезных книг, упражнениями в церковном чтении и нотном пении. <…> В келье следовало поддерживать чистоту и порядок. Запрещалось присутствие предметов роскоши и крепких напитков. <…> Выход кого‑либо из братии за монастырские ворота разрешался лишь по уважительным причинам, днем, с возвратом до вечерней трапезы. <…> «Для «претыкающихся в поведении» существовала система исправительных мер». Самым распространенным в монастырях был обычай «ставить на поклоны», к которому рекомендовалось прибегать «без многих свидетелей». «Упоминались и другие исправительные меры: удаление от братской трапезы на один или несколько дней, заключение в келье на срок до трех дней. В крайних случаях настоятель вверял судьбу монаха вышестоящему начальству» [1]. Л.П. Найденова обращает внимание на то, что «[в]ина за трапезой не полагалось, только в воскресные дни старейшей братии предлагалась винная порция, но не в трапезной, а в келарской» [3].

Рассматриваемые нами два журналы благочиния во многом сходны как по содержанию, так и по структуре. Они представляют собой практически каждодневные записи (чаще краткие, но иногда развернутые), в которых квалифицируется состояние внутримонастырской дисциплины, регистрируется хождение монашествующих к службам, указываются причины отсутствия отдельных монахов на богослужениях, время от времени подробно описывается поведение нарушителей устава. Кроме того в журнале 1867 года предусмотрена специальная графа для контролирующих записей настоятеля, который иногда делает заметки о просмотре записей, а иногда вносит уточнения в отчеты и  прописывает меры воздействия на нарушителей, например: Иеромонаха Левкея, не ночевавшаго въ Монастыре, и Иеродиакона Стефана за пьянство – оштрафовать стояниемъ на коленяхъ во время утрени въ алтаре [5, д. 209, л. 2]; Иерод. Стефана за пьянство и буйство лишить братскихъ доходовъ [5, д. 209, л. 3]; Иер. Кифа ночевалъ вне Монастыря. – Арестовать [5, д. 209, л. 9]; Смотр. 13 Июня. Иером. Галактиона удерживать отъ пьянства и изъ Монастыря не выпускать [5, д. 209, л. 12]. Различия между анализируемыми документами касаются также стилистики и обнаруживаются на лексико-фразеологическом уровне: журнал 1824 года отличается бόльшим разнообразием речевых формул, характеризующих поведение братии, но записи в целом более лаконичны; журнал 1867 года в квалификации поведения более стереотипен, зато содержит детальные описания действий нарушителей.

Для обозначения поведения монахов, соответствующего уставу, используются следующие формулы:

все Братствующие у всехъ служений (служений церковныхъ, божественныхъ) были…: трезвы и благоговейны, въ трезвости и благоговеинстве, въ трезвости и съ благоговениемъ, съ благоговениемъ и трезвы, съ подобающимъ благоговениемъ и трезвостию, съ должнымъ благоговенимъ и въ трезвости, въ благопристойномъ порядке, въ добромъ порядке, добропорядочьны, въ достодолжномъ порядке, въ трезвости и отправляли Службу съ благоговениемъ;

Чредный и все братствующие отправляли службы божии…: съ достодолжнымъ благоговениемъ и были все трезвы, съ достодолжным благочиниемъ и были все въ трезвости,  благочинно и были въ трезвости;

Братствующие ко всемъ служениямъ приходили съ должнымъ благоговением и отправляли оное благочинно;

вечерню отправляли все вкупе братствующие съ достодолжнымъ благоговениемъ и были все въ трезвомъ положени [5, д. 9, л. 284–291 об.];

въ церкви божией (въ храме божиемъ) были все и в монастыре (по монастырю) все было…: благополучно и тихо, благополучно и скромно [5, д. 209, л. 2–34].

Все приведенные речевые клише отличаются книжной стилистической окраской. Присутсвие в них языковых единиц высокого стиля (благоговение, благочинно, благополучно, благопристойный, достодолжный, добропорядочно и под.) может расцениваться как средство выражения положительной оценки поведения монашествующих, соответствующего православной аксиологии.

Среди нарушений устава в журналах отмечаются: отсутствие на службах без уважительных причин, нарушения чина богослужения, буйное поведение и сквернословие, отлучки за монастырскую ограду и некоторые другие. При этом самым распространенным проступком и вместе с тем главной причиной всех перечисленных прегрешений являлось пьянство. В журнале 1824 года указание на него как на причину отсутствия на богослужении особенно разнообразно варьируется: (не былъ, не приходилъ) по причине…: пьянства, нетрезваго состояния,  излишняго употребления вина,  Бахуса,  Хмелю,  Похмелья, сильнаго похмелья, перепохмелья, излишняго перепохмеливанья, каждодневнаго перепохмеливанья, перегулки, лишней перегулки, излишней перегулки, пирования, доволной подгулки,  приватной болезни, приватнаго нездоровья [5, д. 9, л. 284–291 об.].

Не менее изобретательны авторы этого журнала и в квалификации состояния опьянения или процесса употребления спиртного. Например:

…кроме казначея, которой предъ литургией ушелъ пьяный къ Богоявленской церкви погребать умершую Старуху, а возвратился после вечерни пьянойже;

чредный занимался съ Бахусомъ;

Казначей съ Гедеономъ весь день пьяны пробыли, хотя Казначей къ литургие приходилъ; но хмельной, и воспретилъ поучение сказывать;

къ вечерне притти неуспелъ по причине продолжительныхъ поминъ: где очень довольно подгуляли съ Гедеоном;

Казначей съ Гедеономъ <…> къ вечерни приходили, Казначей только очень хмелjонъ а Гедеонъ несълишкомъ;

Казначей увсенощнаго бдения небылъ попричине пьянства, къ литургие приходилъ довольно хмелjонъ и пелъ неблагопристойнымъ образомъ, въ такомъ же виде приходилъ и къ вечерни;

чредный по причине припадка и къ Литургие неприходилъ, прочие были только невътрезвомъ положенеи; однако безъ соблазну;

а казначей до заутрени ушолъ из ограды нагору къслужителямъ пировать: потому ни у заутрени ни у литургии небылъ: а къ вечерне приходилъ въ церковь очень пьяной [5, д. 9, л. 284–291 об.].

Можно заметить, что при описании тех явлений, которые заслуживают порицания, наряду с употреблением лексики более сниженного, разговорного, характера, используется прием эвфемизации для наименования тех явлений, которые не соответствуют православным идеалам (по причине … Бахуса, пирования, приватной болезни, приватнаго нездоровья; занимался съ Бахусомъ, ушолъ пировать).

Второй журнал содержит колоритные детальные описания неблагопристойного поведения отдельных монахов. Приведем полностью два фрагмента:

Во время стола обеденнаго Иеромонахъ Галактионъ шумелъ съ крикомъ азартомъ ругался сквернословною бранию М. пр., ставилъ кукиши Иер. Стефану и прочимъ Братствующимъ – все дураки, негодные – и тому подобное, онъ же пришолъ ко всенощному бдению <…> весьма въ пьяномъ и буиномъ виде, стоя на клиросе – шумелъ, спорилъ и кричалъ безобразно – съ предстоящими тутъ – и даже оказывалъ грубости, самому Настоятелю; по выводе его изъ церкви толкнулъ съ крильца караульнаго Мирона ванькова и окровавилъ его [5, д. 209, л. 9 об.];

Вскоре после Литургии Иеромонахъ Леонидъ, не знаю – по какому праву и для чего, приказательно требовалъ у меня домашний журналъ, которого я не далъ ему. Онъ, въ 11ть час. пришедши ко мне въ келлию, въ пьяномъ виде, тащилъ меня за ноги съ кровати, и опять требовалъ журналъ; поносилъ меня разными бранными скверными названиями; засучивая рукава, кидался на меня драться, но я, выведши его изъ келлии, заперъ двери. Въ корридоре, подобно сумасшедшему, онъ бегалъ, кричалъ, ругался; въ келлии своей тоже шумелъ и ругалъ Настоятеля, произнося при этомъ какия-то непонятныя слова. После же обеда еще онъ приходилъ и билъ въ двери, желая попасть въ мою келлию и даже бегалъ около окошекъ, стуча в оные, – что продолжалось более ¼ час. Чего братствующие не въ состоянии были слышать. – А во время ужина онъ повторялъ тоже самое въ бешеномъ виде, – что многие слышали [5, д. 209, л. 33].

В представленных эпизодах описаны конкретные действия, противоречащие модели монашеского поведения, и зафиксированы многочисленные нарушения монахами устава монастыря, поэтому, несмотря на констатирующий характер записей, они содержат порицание через использование оценочной лексики: сквернословная брань, въ буиномъ виде, кричалъ безобразно, оказывалъ грубости, поносилъ бранными скверными названиями, кидался драться, подобно сумасшедшему ругался, въ бешеномъ виде.

Монастырская стена воспринималась как ограждение обители от грешного «земного» мира. Этим обстоятельством был обусловлен запрет на «выход за ограду». Соблюдение этого запрета было предметом особого внимания:  За ограду никто безъ спросу неотлучался или самовольно отлучался изъ монастыря. Возвратился въ монастырь въ седьмомъ часу вечера. Значимость этого уставного требования была обусловлена отношением к пространству внутри монастырской ограды как к сакральному. По словам Н.В. Стикиной, «[в]нутри монастырских стен, а тем более внутри монастырских помещений, от человека требовался иной тип поведения, отличный от поведения в миру. Его характеризуют такие понятия как сосредоточенность, благоговение, усиленное внимание к собственному внутреннему миру, отношение ко всему окружающему как к творению Божию. Такое поведение и самоощущение затрагивало все малейшие проявления повседневной жизнедеятельности. Этот процесс можно назвать сакрализацией быта» монахов [6].

Знакомство с содержанием журналов благочиния приводит к мысли о том, что жизнь внутри ограды Соликамского мужского монастыря была далека от идеалов монашеского благочестия. Одной из важнейших причин этого, на наш взгляд, является периферийность обители – отдаленность от центра России и расположение на территории северного Урала с его суровыми климатическими условиями. Именно такие монастыри, по утверждению А.Р. Павлушкова, и были местом ссылки правонарушителей из числа светских и духовных лиц [4]. На основании изучения разнообразных архивных материалов Соликамского Святотроицкого мужского монастыря мы можем с уверенностью говорить о том, что он тоже входил в число «ссыльных» монастырей. Малочисленная и не всегда достаточно образованная братия была не в силах противостоять искушениям и следовать идеалам благочестивой иноческой жизни.

 

Примечание:

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках проекта № 14-14-59003а.

Литература:

1.Зырянов П. Н. Русские монастыри и монашество в XIX – начале XX века // Монашество и монастыри в Росии XI–XX века. Исторические очерки. – http://predanie.ru/lib/book/123202/#toc12

  1. Монастырский быт и уклад XIX века: рукописные материалы Соликамского Святотроицкого мужского монастыря / составители Н.В. Логунова, Л.Л. Мазитова. – Соликамск: СГПИ, 2011.

3.Найденова Л.П. Внутренняя жизнь монастыря // Монашество и монастыри в Росии XI–XX века. Исторические очерки. – http://predanie.ru/lib/book/123202/#toc12

4.Павлушков А.Р. Пенитенциарная практика монастырей Вологды
в дореволюционный период // Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 4. – Вологда: Легия, 2003. – http://www.booksite.ru/fulltext/4vo/log/da/14.htm

5.Рукописный архив Соликамского Святотроицкого мужского монастыря. Соликамский краеведческий музей, Ф.17, Д. 9, 209.

6.Стикина Н.В. Повседневная жизнь русского православного монастыря во второй половине XIX – первой четверти XX вв.: на материалах Вологодской епархии. – http://www.dissercat.com/content/povsednevnaya-zhizn-russkogo-pravoslavnogo-monastyrya-vo-vtoroi-polovine-xix-pervoi-chetvert#ixzz3MRbbLSxC.